Так или иначе, но я на удивление быстро адаптировался. Всё нормально: выпил, поругался с друзьями, попал ночью один в лес, потерял зрение, и теперь ориентируюсь по звуку. Точнее – вижу животом звук. Всё ясно. Удивительно слегка, но не более. Гораздо больше меня в тот момент волновал вопрос, как и куда теперь выбираться. Голова больше не кружилась, и хмеля в ней не осталось совсем – абсолютно трезвая голова. Холодный ночной воздух резал ноздри и забирался под куртку. По-любому надо было идти к людям.

Я привычно поднял руку к лицу и посмотрел на свои электронные часы. Рука уехала вверх и осталась тёмной. Я опустил её на уровень живота. Не видно. Тогда я открыл рот, вытянул губы трубочкой и протяжно завыл, стараясь осветить руку густым светом: «У-у-у-у-у-у-у-у…» В этом красном свете рука оказалась видна хорошо. Часы – тоже неплохо, а вот циферблат с цифрами оказались неразличимы абсолютно – ни в какую, как ни верти. И было понятно почему. В легких кончился воздух, я прекратил выть и закрыл рот.

А вдали уже разгорался новый огонь. Я увидел, что это поезд. Виден не очень отчетливо, но можно рассмотреть красные вагоны длинного товарняка. Вагоны и локомотив ярко светились, и этом свете был насквозь виден лес и станция с домиком – все-таки до станции оказалось не так уж далеко. Товарняк кратко прогудел, озарив ярким багровым огнём всё вокруг, и я разглядел за станцией деревушку, домики, шоссе и даже легковую машину, хотя не понять было, стоит она посреди шоссе или едет. Тогда я быстро развернулся всем корпусом, пытаясь разглядеть в противоположной стороне поселок, где остались друзья, но ничего не увидел, а товарняк тем временем смолк. Я ещё постоял немного, всматриваясь вдаль, но поезд уехал, и навалилась темнота.

В принципе, теперь всё равно было куда идти. Кстати, вполне можно вернуться на дачу, улыбнуться и буднично сказать, не глядя на Аллу: «Пардон, братцы, был нетрезв, вспылил!» Свои люди, не первый год вместе… Да только не заблудиться бы. А то можно плутать здесь до рассвета.